Погода в Москве:

13 апр 19:55 Новости / Культура

Панков как по нотам

Его стихия — музыка. В театре (ЦДР) его спектакли отчаянно качаются на музыке, как на качелях. Дома — уникальная коллекция редких инструментов, типа диджериду — на всех он играет. Да и сам он — как стихия, невероятная, дерзкая; впрочем, умеет держать себя в рамках.



Владимир Панков — артист, музыкант, режиссер, худрук ЦДР — в интервью «МК» накануне 15-летия созданного им направления SounDrama.



Панков как по нотам

— Я начинал десять лет назад, когда это еще не было модным, а сейчас только ленивый не стучит на барабанах и не играет на диджериду. В свое время мне его подарили во Франции, и я на нем сделал партитуру для спектакля «Евгений Онегин» в постановке моего учителя Олега Львовича Кудряшова. Кроме диджериду задействовал там всевозможные рожки, чаранго (тоже замечательный инструмент). И благодаря этой работе понял, каким образом можно преломлять фольклор. Хотя главный для меня инструмент — все-таки пастуший рог. Это то, с чего я начал, когда стал ездить в фольклорные экспедиции.



«ДДТ», «СНП», дед Егор


— Все зависит от интереса и в какую компанию ты попадаешь. Я попал к Елене Алексеевне Краснопевцевой в фольклорный ансамбль «Веретенце» (это моя вторая мама), в старшую группу, где ребятам было по 16–17 лет. Когда у них заканчивалась фольклорная репетиция, они на всех народных инструментах играли «ДДТ», «Наутилус», Гребенщикова, и в этот момент их коллектив назывался не «Веретенце», а «СНП» — «Стержень, Наматывающий Пряжу». А уж когда я с ними выехал в первую экспедицию и увидел, как они относятся к людям и как те их принимают, многое понял. Скажем, можно приехать в село, где тебя никто не знает, постучаться в любой дом, и тебе дадут ночлег. А в 14 лет я вообще один пешком пол-Курской области обошел. Нет, не с котомкой, а с кассетным магнитофоном «Соната-211».


— Случалось: в прорубь зимой провалился один раз. Решил срезать путь, но не учел, что там речка — Псёл называлась. Провалился по горло, но как-то разбил лед, выбрался, а мне еще пять километров до деревни бежать мокрым, с рюкзаком и магнитофоном… Ну, побежал, на дороге — ни души, и вдруг на проселочной дороге — «КамАЗ», и он подхватывает меня, довозит до деда Егора. И мне там сразу самогонки наливают, кладут на печку, и я понимаю, какой это кайф: печка, самогон… Поскольку я уже непьющий, по тому самогону иногда скучаю.


— Почему-то за словом «фольклор» не встает правильной информации, наоборот, оно отпугивает: сарафаны, кокошники, хор Пятницкого… Если рядом с тобой сидят и поют, и ты попадаешь в эту вибрацию, ты понимаешь, насколько ты маленький во Вселенной, а лавина обрядовой музыки, как большая волна или бездна, завораживает. Фольклор — это люди, у которых два-три класса образования, но они дают тебе важные слова, и ты понимаешь, как относиться к человеку. Не профессора, но какой-то важный код знают.



Меня что всегда потрясало — вот ты уезжаешь из деревни, а они тебе говорят: «Не обижайся». Была баба Даша (Ходосова Дарья Симеоновна), хранительница традиций. Она уже уходила из жизни, лежала в избе, не вставала — ввалившиеся щеки, но при этом — красивые, пронзительные глаза, и она мне, мальчишке, сказала: «Володька, ты не бросай это». Именно она и другие заложили во мне то, что я теперь имею: терпимость, умение слушать. Я же спектакли не смотрю свои — слушаю. Даже когда наш театр разбогатеет и появятся мониторы, я буду отключать изображение и только слушать.



Еще меня деревенские научили уважать и стараться как можно меньше обижать людей, не стыдиться своего друга, того места, где живешь или работаешь… Вот какой есть, такой есть. Не быть туристом: мол, быдло — это те, а я — другой породы. Выражения «эта страна», «эти люди»… — не мои, и я сейчас не о патриотизме говорю.




Панков как по нотам



Как заманить душу в тело — спроси у Бога


— Все началось с портативной студии звукозаписи. Я уехал во Францию: с фольклористом Наташей Белозеровой мы сделали программу духовной музыки из фольклорных и обрядовых песен и выступали по соборам. А в конце тура мне приносят чек — я обалдел. Приезжаю в Париж, иду в магазин профессиональной техники и вижу восьмиканальную (!!!) цифровую портативную студию, но на нее не хватает (к этому чеку) 400–500 долларов. И тогда я продаю свою колесную лиру какому-то музыканту и покупаю портостудию. И с ней в Люблине, у меня в квартире, мы начинаем записывать музыку. Очень хорошие люди жили в квартире наверху: звонили и спрашивали: «Володя, вы сегодня работаете? Нам в какой комнате спать?..»


— Мне повезло: очень приличные люди были. Но однажды и они не выдержали, позвонили, когда мы всемером играли: «Вы никогда не пробовали спать под звуки симфонического оркестра?!» Так появился «Пан-квартет», а потом — первый спектакль «Красной ниткой». И критики, не поняв, что мы такое, проигнорировали нас. И только когда мы уехали за границу и там стали получать призы, на нас обратили внимание. Вот скажи, что это такое — ты не пророк в своем отечестве? Почему нужно сделать заход через Запад, чтобы здесь оценили?..


— Это не жанр — способ существования. Внутри SounDram’ы мы жонглируем жанрами — абсолютно всеми, и здесь вопрос, насколько у тебя хватает вкуса. Звук очень много дверей открывает: лишь один звук может дать целую настройку сцены. У каждого спектакля — свой звук: допустим, я читаю пьесу «Старый дом» Алексея Казанцева — там без гитары никуда. А в «Кедах» — биты, лупы, сэмплы, синтезаторы вперемешку с таким переработанным звуком. Ты начинаешь фантазировать и уже на репетиции проверяешь — отзывается или нет.



Замечательный композитор Артем Ким как-то рассказал мне такую притчу: Господь Бог создал душу, но не знал, как ее заманить в тело. И тогда Бог понял, как это сделать: он создал музыку, а ее душа могла послушать только в теле. И когда душа вошла в тело, он ее там запер. Так что теперь она может слушать музыку.



Мы все же антенны, вибрируем. А театр… Я студентам провожу аналогии с музыкальными инструментами. Смотрите: вот дека — это театр, артисты — струны, и если одну недотянешь, то аккорда не получится. Кобылка, что держит струны, — монтировочный цех. И так на одном инструменте можно создать образ театра.


— Первое, на что я смотрю, — это человеческие качества. Просто смотрю в глаза. Но заметил, что люди стали убирать глаза, боятся посмотреть, даже мои студенты. А я им говорю: «Не бойтесь». Я им завидую, потому что у них есть то, чего не было у меня: у них есть свое место, где они могут репетировать.


— Ошибался, и много раз. Но музыканты еще хитрее лицедеев, потому что музыкант всегда хочет куда-то быстро убежать на подработку. Почему важно, чтобы были твои музыканты, потому что в SaundDram’е они еще и артисты. И вот что интересно — музыкант в нашем театре становится интереснее: по-другому интонирует на инструменте, иначе излагает мысль. Наша виолончелистка Оля Дёмина, когда пришла, играла только по нотам, а сейчас она — одна из самых востребованных в разных проектах: с ходу импровизирует, с ходу слышит гармонию…




Панков как по нотам



О рамках и канатоходцах


— Основные ценности не поменялись, но скромность уходит: старые артисты, которые сейчас уходят, они ведь были очень скромные люди и понимали, где эта грань.


— Пиар: каждый человек должен сделать что-то провокационное, чтобы его заметили и начали говорить. Помнишь оскароносный фильм «Бёрдмен»? Там дочь говорит отцу: «Если тебя нет в Facebook, ты никто».


— Я не кокетничаю: не знаю этих механизмов или стараюсь их не знать.


— А я запретил студентам со мной общаться через Инстаграм, потому что чувствую, как это становится манипуляцией. Появляется такая «печалька»: мол, нет денег заплатить за образование, а я уже думаю, куда бежать, где занимать, чтобы помочь… Они же знают, что я это вижу. Если вы хотите со мной общаться, давайте глаза в глаза. В большей своей степени соцсети превратились в обсуждение не дела, а позиции, и могу сказать, что меня много раз выручало то, что я не знаю, что написано в FB.



Знаешь, я понимаю FB и соцсети, но все-таки считаю, что театр — это такая шкатулка, которая открывается, а там — сказка, какой-то отдельный мир.


— Сказка, потому что она и есть правда жизни. В ней — метафора, образ; она — другое измерение, куда хочется попадать.


— Для меня все это взаимодействует невербально. Все, что ты назвала, — это определенные темпоритмы, энергия, и вопрос — насколько ты ее впускаешь в себя и насколько она тебе необходима в момент постановки спектакля. В каждом нашем спектакле есть социальный пласт. Даже у Гоголя в «Вечерах» он присутствует, но идет вторым или даже третьим планом.



Я не знаю, как тебе ответить на этот вопрос: мне достаточно того, что я знаю. Может быть, это попытка сбежать в другой мир, где будет хорошо, интересно. Но понимаю: жизнь есть жизнь, театр есть театр. И здесь мне помогает мера — «посредине». Мои учителя напомнили мне слово. Хотя вроде мы театр, и в нем возможно все, но человек должен если не ограничивать себя, то рамки ставить обязан.


— Потому что именно в рамках есть преодоление. Другое мнение на твою идею — тоже рамка, и она тебя уравновешивает, чтоб не потерять баланс. Если не будешь знать слова «мера» и идти по канату, то упадешь.


— Можно и так сказать, но по мне любой человек — канатоходец.


— Нет, не все. Я могу сказать, где проходит грань этого «всего» и где заканчивается, будь ты художник или нет. Грань очень простая: если это «все» ты можешь сделать со своими детьми или родителями — пожалуйста, делай. Но для меня так: стоит артист на сцене — он мой ребенок, и эту грань я не должен переходить. У тебя есть путь — иди ищи. Но есть воспитание и то, что заложено родителями, прошлым, — там же все есть, до тебя много чего было, поэтому туда надо все время обращать взор.



Я вот когда в самолете в журнале читаю интервью какого-нибудь известного человека, обязательно смотрю: говорит ли он о своем учителе? Для меня это сразу его характеризует. Тогда ниточка не прерывается, эта связь не должна быть потеряна. Понятно, что со временем мы можем быть какими угодно — дерзкими, смелыми, но за этой дерзостью важно, чтобы ниточка тебя держала, и ты не улетал.




Панков как по нотам



Возвращение в точку ноль


— Я принес им пьесу «Макдоналдс», думаю: ну как раз для них — сарказм, юмор, шаржи… Но они читают, и я понимаю: не попадает, а через какое-то время я им принес пьесу Казанцева «Старый дом». Читают — и она отзывается у них у всех. Наверное, в нас настолько сильно советское ДНК, что оно даже через поколение прорастает.


— Вот скажи, стоял памятник — его снесли: это хорошо или плохо?


— Не так: ты ставил его? Тогда снесите сталинские высотки, которые сейчас потрясающе смотрятся. Это часть истории, ее нельзя вычеркивать, вырубать. Не надо преклоняться, но надо понимать, что есть хорошо или плохо. Это как в любви: мы целовались или не целовались? Не помним, что ли?..


— Почему? Прадеда раскулачили и отправили на Вятку в лагеря. И там родилась бабушка, потом — мама. Помнить надо, а не быть злопамятным. Может, уже давайте прощать и идти дальше? Когда-нибудь наступит точка ноль, когда все простится и начнется с нуля. Начните со стариков и детей. Театр подождет. Начните с них — и, может быть, тогда что-то изменится.



Вот гостиницу «Россия» снесли — это правильно: сразу открылись церкви Зарядья. Я хотя бы могу теперь к ним подойти. Ты меня к Достоевскому тянешь или к Библии — «зуб за зуб»? Можно простить смерть ребенка? Можно простить школу в Беслане? Нет, никогда! Здесь можно только к Богу апеллировать: как ты допустил это, как позволил?..



Знаешь, что мне не нравится? Сейчас в обществе и в театральном сообществе — раскол: да, театр — дело индивидуальное и ревнивое (должен быть момент соревновательности), но сейчас это обострено невероятно. Вот кинорежиссер Юрий Быков снял фильм, но почему-то публично стал извиняться за свою работу. А почему он должен извиняться? Кто-то тебе не пожал руку — вы в своем уме?! Или были выборы президента — ты за кого?! А я ненавижу выбирать между друзьями — дружу с одним и с другим, но у них, оказывается, разные позиции: художественные, политические… Почему я должен выбирать? Театр — это как один большой стол, где все могут поместиться. Зачем локти, поза?..


— Это утопия. Я не думаю, что Петр Наумович Фоменко так думал или Олег Львович Кудряшов мыслил такими категориями. Люди, которые так рассуждают, мне не интересны, причем сразу. Если ты пуп земли, то и оставайся им — зачем тебе другие люди? Зачем тебе нужны артисты, художники, композиторы, если ты — самый-самый? Это не мой путь. Мера, баланс — в этом моя позиция. Если не будет баланса, не будет музыки.


— Я очень хотел бы, чтобы все музыканты, которые разъехались, собрались у нас на Соколе. Когда я начал репетировать, даже не думал, из чего будет состоять этот вечер, — я понял, про что он будет: надо успеть при жизни всем сказать спасибо — тем, кто это создавал. Да, по ряду причин мы сейчас вместе не работаем, но нужно вспомнить и сказать: «Саша Гусев — ты это делал. Сережа Родюков, Володя Нелинов, Володя Кудрявцев, Оля Дёмина — всем благодарен». И так — всем. Все может быть: вот Миша Угаров внезапно ушел, это как предупреждение нам. Я в театре DOC ребятам сказал: «Торопитесь, милые! Не суетитесь, а торопитесь. Мало времени». Это только кажется, что его до фига, что живем и будем жить вечно…



Ведь я помню, чему меня научили старики, — жить и каждый день прощаться со всеми: «Прости». А вдруг, если мы больше не увидимся, — ведь пожалеем, что не успели. У нас сколько искушений и обид, гордынь… Вот театр как раз и учит, как убирать свою гордыню.


Комментировать новость

Источник
Просмотров 15
Похожие новости
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.
Добавить комментарий
    • PIN: ----
    Группа Facebook