Наш эксперт с области человеческих отношений Марина Славина затрагивает очень серьезную и жизненную тему. Когда для одних все кажется катастрофой вселенского масштаба, для других плевое обстоятельство. Как найти точки соприкосновения и не поубивать друг друга ,читаем, думаем.
Было уже 10 вечера. Неожиданно раздался звонок в дверь. Я была одна, никого не ждала, но подошла и глянула в глазок. На лестничной клетке стояла и плакала новая соседка. Я ее совсем не знала, видела пару раз, но не открыть не могла.
Её звали Ларисой. Ей было 44, она была учителем математики, идеально собранным человеком, который всегда знал, как «надо». Но сейчас передо мной сидела не эксперт по педагогике. Сидела убитая, растерянная девочка, которая шептала сквозь спазмы в горле:
— Я ненавижу свою дочь. Я мать, а я ее ненавижу. Скажите мне, как с этим жить? Что мне делать?
Она не истерила. Она была в том страшном оцепенении, когда человек говорит правду, которую долго запрещал себе. И эта правда разрывала её изнутри чувством вины.
Ненавижу дочь подростка Как с этим жить
Я смотрела на неё и видела себя 25 лет назад. Тогда моя 16-летняя дочь, вся в черном, с грязными волосами, смотрела на меня волком, а я ловила себя на мысли, что хочу, чтобы она исчезла. Не умерла. Нет. Просто исчезла, чтобы перестало болеть. Я была уверена, что если кто-то узнает об этих чувствах, меня лишат материнства, сочтут чудовищем.
Я налила Ларисе воды и спросила первую, самую важную вещь, с которой начинается честная терапия:
— Лариса, вы знаете, что я, как психолог, не осужу вас, не скажу «как вам не стыдно», так скажите, что прячется за словом «ненависть»? Опишите мне этот образ. Что именно вы ненавидите?
Она выдохнула. Я видела, как ей страшно произносить это вслух.
— Я ненавижу её лицо, когда она на меня смотрит. Это презрение. Я ненавижу то, что она превратила мой дом в поле боя. Я ненавижу, что я для неё больше не человек, а функция . Я — кошелек, водитель и враг номер один. Я просыпаюсь с мыслью «что она сегодня выкинет», и засыпаю с чувством, что я никчемная мать.
Она замолчала. И тогда я сказала то, что, возможно, спасло меня саму в свое время, и что в гештальт-подходе является точкой опоры: отделение фактов от интерпретаций.
— Лариса, вы ненавидите не дочь, а потерю себя в этих отношениях. Вы ненавидите беспомощность. И вы ненавидите стыд за то, что не можете справиться с тем, что должны контролировать. Это разные вещи. Дочь здесь — лишь экран, на который проецируется ваше бессилие.
«Меня надо было бить»: история, которая перевернула всё
Я не даю советов «в лоб» в гештальте. Я предлагаю встречу. И когда я увидела, что Лариса готова, я рассказала ей свою историю.
«У меня есть дочь. Ей сейчас 40. В 13-15 лет она была моим личным «адом на районе». Воровство, прогулы, обман, грубость, полное обесценивание всей моей жизни. Я, как и вы, плакала по ночам. Я ходила к психологам, читала книги. Я пыталась «выстроить границы» и «сохранять спокойствие». Но внутри я ее ненавидела. Я хотела, чтобы она просто слушалась. Я путала уважение с тотальным контролем.
Тогда я не справлялась. Я орала, хлопала дверьми, плакала, манипулировала здоровьем. А потом я отступила. Не от любви, от изнеможения. Я просто перестала бороться за власть. Я сказала себе: «Я не знаю, что делать. Я просто буду рядом и не дам ей умереть. Остальное — не про меня».
Прошло много лет. Она окончила университет, стала прекрасным специалистом. И вот как-то мы сидели на кухне, пили чай, и она, взрослая, мудрая женщина, вдруг посмотрела на меня и сказала:
— Мам, знаешь, я сейчас вспоминаю себя в 15 лет. Я была невыносима. Я врала тебе так виртуозно, что сама верила. Я тебя испытывала. Знаешь, что я поняла? Меня надо было бить. Не избивать, конечно. Но если бы ты тогда меня отлупила разок как следует, я бы, наверное, быстрее остановилась. А ты верила. Ты слушала мои байки. Ты пыталась понять. Это меня бесило больше всего. Потому что я сама не понимала, зачем я это делаю. И твое понимание лишало меня оправданий.
Лариса, сидящая напротив меня, перестала дышать.
— Она что, правда так сказала? — прошептала Лариса.
— Да. И знаете, что я ей ответила? Я сказала: «А мне было нельзя бить, потому что я бы никогда себе этого не простила. И потому что я била бы не тебя, а свою беспомощность. И это было бы не воспитание, а месть».
Ненависть как оборотная сторона любви
В гештальте мы работаем с полярностями. Если вы испытываете такую яростную ненависть к подростку, это не значит, что вы плохая мать. Это значит, что вы очень сильно вложены в эти отношения. Ненависть возникает там, где есть огромные ожидания, где есть потребность в близости, которая в данный момент недоступна.
Я задала Ларисе вопрос, который задаю в работе с матерями подростков:
— Лариса, кому сейчас нужна ваша помощь? Той девочке, которая была в 7 лет, в чьей любви вы были уверены? Или той, которая сейчас пытается отделиться, даже если это выглядит как разрушение?
Она расплакалась. Потому что ответ был очевиден: она пыталась вернуть свою дочь, ту — удобную, ласковую. А перед ней был чужой, агрессивный организм, который должен был отделиться, чтобы выжить. Подростковый бунт — это акт хирургии. Природа отделяет ребенка от родителя. И этот процесс никогда не проходит без крови, грязи и дикой боли для обеих сторон.
Лариса ненавидела не дочь. Она ненавидела процесс отделения. Она ненавидела необходимость умирать как «мать маленькой девочки», чтобы родиться как «мать взрослого человека».
Как мы жили дальше? Инструменты для якорения
Мы работали с Ларисой несколько месяцев. Работали с опорами. Если вы сейчас читаете этот текст и узнаете себя, вот некоторые практики, которые я предложила. Они основаны на возвращении себе контакта с реальностью.
Разделение ответственности (Техника «Два кольца»)
Я попросила Ларису нарисовать на листе два круга.
В первом, внутреннем, нарисовать то, за что она отвечает на 100%: её эмоции, её сон, её финансовые траты на дочь (если она решила их тратить), её слова, её физическая безопасность, порядок в её комнате (не в комнате дочери, а в общих зонах).
Во втором круге нарисовать то, за что она пытается отвечать, но не может: успеваемость дочери, её настроение, её внешний вид, её друзья, её чувства к матери.
— Лариса, — сказала я, — ваша ненависть живет в разрыве между этими кругами. Вы хватаетесь за то, что вам не принадлежит. А свое (свои границы, свои желания) вы отдаете в заложники подростку.
Мы учились фразе: «Я не могу заставить тебя учиться. Но я могу не давать тебе карманные деньги на развлечения, если мои условия не выполнены. Это не наказание, это моя реальность». Без крика. Без срывов. Это сложно, это требует практики, но это возвращает мать в её собственное тело.
Ритуал на «снятие с крючка»
Я предложила Ларисе каждый вечер делать одно простое действие. Когда дочь закрывается в своей комнате, Лариса должна была встать перед зеркалом, положить руку на солнечное сплетение и сказать вслух: «Сейчас она живет свою жизнь. Сейчас я живу свою. Ее поведение — не оценка моей материнской состоятельности, это ее личный бунт. Я отпускаю её до завтрашнего утра».
Почему это работает? Потому что гештальт — это терапия контакта и завершения. Мать и подросток часто находятся в состоянии незавершенного контакта 24/7. Мы не даем себе паузы, не даем себе права на отдых от ненависти, путая круглосуточную тревогу с любовью.
Поиск третьего
Я спросила Ларису: «Кто вы, кроме матери?».
Она долго молчала. Она была учителем и матерью. Жила в двух ролях, которые требуют тотального контроля. Я не призывала её уйти в запой или бросить работу. Я предложила найти «третье место», где она просто женщина, которая не должна воспитывать, оценивать и контролировать. Бассейн, рисование, волонтерство, да что угодно, где она может встречаться с собой, не через призму «плохая мать» или «хороший учитель».
Когда мы вытаскиваем энергию из треугольника «жертва-агрессор-спасатель» (в котором мать подростка вращается с космической скоростью) в нейтральную, творческую активность, интенсивность ненависти снижается. Потому что у ненависти нет сил, если вы не подпитываете её своим вниманием 24 часа в сутки.
Разрешение на ненависть (Парадоксальная интенция)
Самое важное, что мы сделали. Я сказала Ларисе: «Я разрешаю вам ненавидеть свою дочь. Полностью. Без условий. Давайте сделаем это в безопасном пространстве. Возьмите стул, поставьте напротив, представьте её и скажите всё, что накипело. Скажите ей, какая она неблагодарная, как она разрушает вашу жизнь, как вы её ненавидите. Громко, с чувством».
Лариса сопротивлялась. Это было для нее дико. Но когда она начала говорить, она зарыдала. Она поняла, что за ненавистью стоит огромная, запредельная усталость. И страх, что её дочь не выживет в этом мире, если будет такой глупой и агрессивной. И зависть к свободе, которой у самой Ларисы никогда не было в 16 лет.
Как только ненависть была легализована, она перестала быть ядерной бомбой, закопанной в фундаменте отношений. Она стала просто эмоцией. А эмоции приходят и уходят, когда мы их не запрещаем.
Эпилог
Мы закончили работу через полгода. Лариса не стала идеальной матерью. Её дочь не превратилась в пай-девочку. Но они перестали воевать. Лариса перестала шпионить в телефоне. Она научилась уходить в свою комнату и закрывать дверь, когда хотелось наорать. Она научилась говорить: «Я сейчас так зла, что готова тебя убить. Поэтому я ухожу в магазин, чтобы не делать глупостей. Твои проблемы мы будем решать через час, если ты захочешь».
И однажды дочь спросила её: «Мам, а почему ты перестала орать? Ты заболела?». Лариса ответила: «Нет. Я просто перестала быть тобой. Я снова стала собой».
Если вы сейчас чувствуете эту ледяную, липкую ненависть к собственному ребенку-подростку, остановитесь. Вы не чудовище, вы истощены. Вы пытались удержать то, что должно было отделиться. Ваша ненависть — не конец любви, а искаженный, вывернутый наизнанку крик о помощи для самой себя.
Дайте себе право на паузу. Отойдите от поля боя. Вам не нужно заслуживать любовь подростка своим самопожертвованием. Ему сейчас нужна не идеальная мать, а живая, которая умеет злиться, но умеет и восстанавливать контакт после злости. Которая показывает, что ненависть можно пережить, не разрушив при этом ни себя, ни другого.
Это и есть главный урок, который мы, матери, можем дать своим детям: даже самые темные чувства не уничтожают связь, если мы не боимся в них признаваться и брать за них ответственность.
А та фраза моей дочери про «меня надо было бить»? Я вспоминаю её, когда чувствую, что начинаю винить себя. Я не пожалела, что не била. Я пожалела, что слишком долго не отпускала. И когда я отпустила, ненависть ушла. Осталась любовь. Очень уважительная. Очень взрослая. И от этого никуда не деться.
