22 марта — вторая годовщина теракта в «Крокус Сити Холле». Для тех, кто выжил, это не дата в календаре, а день, который не закончился до сих пор.
Фото из личного архива. Фото концертного зала «Крокус» сделала Юлия Комкина примерно за 8 минут до теракта
тестовый баннер под заглавное изображение
Юлия Комкина пришла на концерт со знакомой и выбралась из зала живой. Через 40 дней после трагедии она рассказывала мне о бессоннице, страхе метро, проблемах со здоровьем и жизни, которая в один вечер разделилась на «до» и «после».
Спустя два года мы снова поговорили о суде, компенсации, памяти и о том, почему такие вещи не стираются временем.
Вот что Юлия рассказывала нам тогда, через 40 дней после трагедии.
«Пострадавшей меня не признали, потому что я не лежала в больнице. Компенсация мне не положена. Хотя на фоне стресса у меня начались жуткие проблемы со здоровьем. Я сдавала анализы на пролактин — гормон стресса. Из-за этого у меня увеличилась грудь, оказывается, такое бывает.
Мне выделили психолога. Мы созваниваемся раз в неделю. Не скажу, что это мне особенно помогает. Психолог считает, что это состояние продлится долго, и я должна сама научиться справляться, чем-то себя занимать. Но когда я ложусь спать, закрываю глаза и будто снова оказываюсь в том зале.
Из лекарств принимаю пустырник. Но он успокаивает только на время. А кто вернет мне здоровье?
Психологическое состояние оставляет желать лучшего. Я поседела за эти дни. Недавно зашла в торговый центр, услышала какие-то звуки — и сразу выбежала. Из дома выхожу только на детскую площадку и в ближайший магазин.
К месту теракта я не в состоянии доехать. Метро для меня теперь табу.
До теракта у меня была работа, я хорошо зарабатывала. Теперь состояние не позволяет работать. А нам еще кредиты выплачивать».
«Потерпевшей признали, компенсацию не выплатили»
— Мы с вами общались через 40 дней после трагедии. Сейчас прошло уже два года. По ощущениям, многое стерлось из памяти?
— Честно говоря, я вообще думала, что прошло года три, — начала Юлия. — А оказывается, всего два. Но ощущения все те же. Ничего не стирается. Особенно когда приходят бумаги по суду или что-то читаешь в соцсетях. Тогда вспоминается очень многое.
— Вас в итоге признали потерпевшей?
— Да, признали. Есть официальная бумага. Когда это произошло, следователь сразу спросил, буду ли я подавать иск о компенсации морального вреда. Я долго думала. Сначала не хотела, считала, что выжила, и слава богу. А потом все-таки решила подать.
— Что-то уже выплатили?
— Пока нет. Мне сразу объяснили, что это небыстрый процесс. Следователь даже сказал: не факт, что сумму, которую я заявила, вообще смогут присудить. Все будет зависеть от суда. Но это позже. Когда закончатся процессы по террористам, начнутся уже наши суды, по гражданским искам.
— После теракта у вас начались серьезные проблемы со здоровьем на фоне стресса. Что сейчас?
— Сейчас все хорошо. Но тогда у меня на фоне стресса начала расти грудь. Сначала врачи поставили не тот диагноз, отправили к онкологу. Оказалось, из-за стресса вырабатывается пролактин, и это может давать такие последствия. Грудь увеличилась в несколько раз. Я очень боялась. Думала, ну всё, если еще и это… Сейчас, слава богу, все нормально.
— Работа с психологом помогла?
— Абсолютно нет. Мне дали психолога от Красного Креста. Но что они говорят? «Птички поют, солнце светит, жизнь продолжается». Я и сама понимаю, что птички поют и солнце светит. Только у меня внутри ничего не светило. Очень долго не отпускал стресс. Теракт случился в марте, и только следующим летом я начала нормально спать. До этого все время просыпалась по ночам. Боялась уснуть и не проснуться. Настолько всё это засело в подсознании.
— А торговые центры посещаете, в метро спускаетесь?
— Это все равно часть жизни, без этого невозможно. Но любой хлопок, щелчок — и ты уже бежишь к выходу. Раньше я ездила в метро в наушниках, теперь не езжу, чтобы все слышать.
— Некоторые, наоборот, после случившегося продолжили ходить на концерты «Пикника» и таким образом перебороли свои страхи.
— Нет, у меня не так. Не могу слушать эту группу. Для меня это совсем другая история.
— После теракта у вас были проблемы с работой. Сейчас работаете?
— Нет, не работаю. Я занялась своим делом — создала свой бренд, вяжу сумки и делаю ватные игрушки. Сначала делала для себя, а потом решила продавать.
«В суд не ходила»
— В суд вы не ходили?
— Нет. Следователь сразу предупредил, что я могу не ходить. Я боялась. Даже просто видеть осужденных не хотела. Не была готова. Мне приходили бумаги, что заседание состоялось, мои показания зачитывали без меня. На оглашение приговора я тоже не пошла.
— К мемориалу жертвам теракта ездили?
— Нет. И в «Крокусе» я больше не была. Если приеду туда, придется заново все переживать. Хотя сейчас я многое осмысляю уже по-другому. Осталась жива, и слава богу. Но я до сих пор стараюсь не думать о том, что пережили мои родные, когда не могли до меня дозвониться. Мои двое детей могли остаться сиротами. Муж — один. Мы иногда с ним это проговаривали, и очень тяжело. Ему тоже больно, он вообще не хочет об этом говорить.
— К памятнику в этом году не пойдете?
— Нет.
— В прошлом году на открытии памятника было не так много тех, кто сам был в «Крокусе» или потерял там близких. Многие отказывались говорить с журналистами.
— Я поначалу тоже отказывалась. Мне очень много звонили. Вы, наверное, единственный человек, с которым я тогда решилась поговорить. Видимо, в какой-то момент захотелось выговориться. К тому времени во мне накопилась злость на организаторов мероприятия, на все это.
— Чем ближе 22 марта, тем тяжелее?
— Есть такое. Это внутреннее состояние. Тем более об этом везде говорят, по телевизору показывают. Очень неприятно. Очень тяжело.
— Те, кто был в зале, разделились во мнениях. Одни считают, что виноваты только террористы. Другие — что отвечать должны и организаторы, которые не обеспечили безопасность. Вы как думаете?
— Я тоже считаю, что вопросы есть и к организаторам. По сути, там же никакой нормальной охраны не оказалось. Стояли только молодые парни, которых поставили скорее следить за посетителями, если кто-то начнет буянить. А ко всему остальному никто не был готов.
Говорят, что через четыре минуты после теракта уже прибыли все службы. Но там никого не было. Мы быстро выбрались из концертного зала. Стояли на улице. И только через минут 30 услышали сирены. До этого не было вообще ничего.
Люди сами бежали, спасались как могли. Никого из представителей власти, никого, кто бы реально помогал, рядом я не увидела.
И пожарная безопасность тоже вызывает вопросы. Должна была сработать сигнализация, должны были сработать системы оповещения. Но не сработало вообще ничего.
— Пострадавшие так и не объединились в общий чат?
— Не знаю. Сначала я искала других пострадавших, а потом бросила. Не до этого. Нужно было решать проблемы со здоровьем.
«Стояла между сидений и даже не пригнулась»
— Вы помните кого-то особенно из тех людей, кто оказался рядом с вами в тот вечер?
— Да. Я хорошо запомнила мужчину, который подошел к нам на остановке. Он был в одной клетчатой желто-зеленой рубашке, высокий, светловолосый. Спросил: тоже из «Крокуса»? Мы кивнули. Поинтерсовался, где находились наши места. Оказывается, он тоже сидел на балконе.
— А еще кто-то вспоминается?
— Когда началась стрельба, мы сначала побежали вниз, потом вверх. И вот в этот момент, когда переходили снизу вверх, мы присели. И как раз в нашу сторону начали стрелять. Я помню женщину в черном. Кудрявая, в круглых очках. Она просто стояла между сиденьями, даже не пригнулась. И я как-то встала за ней.
Еще очень хорошо помню мужской голос. Он нас все время направлял: «Давайте вниз», «Что вы стоите», «Бежим налево», «Снова налево». Такое ощущение, что он точно знал, куда вести людей. Вот этот голос я очень четко помню.
— Раньше вы мне этого не рассказывали. Наверное, какие-то вещи всплывают позже?
— Да, какие-то воспоминания пришли позже. Сейчас я, например, вижу на фотографиях колесо обозрения возле «Крокуса», но не могу вспомнить, где именно оно находится, хотя мы до него доходили.
Еще помню мужчину и женщину на улице. Они стояли в полном шоке, в ступоре, смотрели на бегущих людей и не двигались. Они опоздали на концерт. Им повезло. Но они просто стояли, как будто окаменели.
Помню и таксиста, который нас послал на три буквы. Ему было наплевать, и он, как нам показалось, был пьяный. Когда мы пытались влезть хоть в какое-то такси, лишь бы уехать оттуда, он сказал: «Мне по хрен на вас». Мы даже не сели.
А другой таксист решил на нас заработать. Он увидел, откуда мы, включил какие-то каналы, где уже шли видео и крики, и поставил это на громкую связь. У меня началась истерика. Он начал орать на меня — и это почему-то меня немного отрезвило. И сказал: «До метро — две тысячи, до дома — две с половиной».
— Как вам кажется, нужно ли каждый год писать об этой трагедии, вспоминать о ней? Это нужно тем, кто там был?
— Не знаю. Даже если не будут говорить о трагедии, то все равно это останется с каждым, кто там был. Я вообще очень много читаю комментариев на эту тему. Даже не саму статью в СМИ, а именно комментарии.
— Что будете делать 22 марта?
— От этой даты не убежишь. Все равно по телевизору покажут, в соцсетях напишут, везде об этом будут говорить. И ты опять все переживаешь: и тремор, и воспоминания. Сейчас я понимаю одно: у меня есть ангел-хранитель. Всем, кто выжил там, был точно дан второй шанс.
