Пять лет между двумя исследованиями Института социологии РАН выглядят так, будто между ними прошла не половина десятилетия, а целая эпоха. Весной 2021-го по итогам проведенного исследования общество балансировало на зыбкой, но всё же устойчивой платформе: 29% называли себя демократами, 28% — патриотами, а левый сектор (коммунисты и социалисты вместе) довольствовался 19%. Картина выглядела пусть и пёстрой, но относительно гармоничной.
Проходит пять лет — и политический ландшафт резко изменился. Формально в лидеры выходят «патриоты», но их уже 22% — минус шесть пунктов от прежнего уровня. Демократы обрушиваются сильнее всех: с 29% до 17%. И только одна ниша демонстрирует уверенный рост — социалисты поднимаются с 9% до 14%. Цифры простые, но за ними — тектонические сдвиги. Вопрос один: что это вообще было?
Самый неожиданный поворот — ослабление патриотических настроений на фоне событий происходящих на территории сопредельного государства. Казалось бы, нынешняя угроза должна цементировать общество, усиливать сплочённость, поднимать флаги и рейтинги. Но реальность, как обычно, оказалась куда сложнее.
Последние исследования показывают: за эти годы само понятие «патриотизм» поменяло начинку. Если раньше это была эмоция — любовь к стране, гордость за неё, — то теперь это функция. Практика. Польза. В приоритете не громкие слова, а конкретные действия: работа, вклад, забота о семье. Патриотизм спустился с трибун на кухню и в кошелёк.
И вот здесь возникает главный разлом. Когда государство берёт на себя роль главного носителя патриотизма, от него начинают ждать результата. Не лозунгов, а улучшений. Не символов, а качества жизни. И если этого нет — вера в «державность» начинает постепенно осыпаться, как штукатурка со старой стены.
Но ещё болезненнее оказался обвал демократического сегмента. Минус 12 пунктов — это не просто спад интереса к либералам (их и так было немного, теперь и вовсе около статистической погрешности). Это отказ от самого слова «демократия» как самоидентификации.
Причина лежит на поверхности: в массовом сознании «демократия» жёстко связана с Западом. А после 2022 года любая ассоциация с внешним миром стала токсичной. В итоге люди, которые в принципе не против выборов, независимых судов и свободы слова, просто перестали называть себя демократами. Не потому что передумали — потому что это стало неудобно, невыгодно, и чего уж греха таить, небезопасно.
При этом их запрос никуда не исчез. Он просто растворился, ушёл под поверхность, перетёк в другие категории — в тот же социализм или даже в «патриотизм», если под ним понимать достойную жизнь и справедливость. Парадокс в том, что сама идея либерализма оказалась подорвана не только внутри страны, но и за её пределами — слишком много разочарований накопилось в «витрине демократии».
На этом фоне особенно выделяется рост социалистических настроений — единственный стабильный плюс в этой статистике. Но и здесь не всё так прямолинейно. Это не приток новых радикалов. Это перераспределение внутри левого лагеря.
Коммунисты теряют — с 10% до 6%. Социалисты набирают. В сумме левый фланг почти не меняется по объёму, но полностью меняет содержание. Советская символика, лозунги прошлого, идеологическая жёсткость — всё это стремительно выходит из моды. На смену приходит более «мягкий» социализм: без революций, без конфискаций, без фанатизма. Люди хотят не ломать систему, а чтобы система наконец начала работать на них. Бесплатная медицина, доступное жильё, контроль цен, справедливое распределение — это не утопия, а вполне конкретный социальный заказ.
Интересный штрих: значительная доля россиян говорит, что хотела бы жить при социализме. Но при этом голосовать за коммунистов не спешит. Причина очевидна — партия ассоциируется с прошлым, с заезженными лозунгами и внутренними конфликтами. Она не выглядит инструментом будущего. И это ключевой момент: люди выбирают идеи, но не верят их носителям, поэтому рейтинг Зюганова и болтается где-то в конце списка.
Более того, попытки играть на ностальгии не находят отклика. Потому что никто не хочет назад в 1917-й или тем более в 1937-й. Запрос совсем другой: вернуть социальные гарантии, утраченное чувство защищённости, стабильность без страха за завтрашний день.
На этом фоне особенно бросается в глаза слабость правого спектра — при всей его медийной громкости. Консерваторы фактически застыли в одной точке: те же 4%, что и пять лет назад. Националисты и вовсе просели почти до нуля — с 3% до 1%. В сумме получается жалкие 5–7%, которые никак не соотносятся с тем валом агрессивной риторики, льющейся из экранов и Telegram-каналов.
Вся эта буря — про «особый путь», «духовные скрепы», «врагов внутри» — существует скорее в информационном пузыре. Она звучит громко, но не укоренена глубоко. Это не массовое настроение, а сконструированная повестка, поддерживаемая усилиями администраторов политики и активных медийных игроков.
Причём это не уникальная история. Вспомните 2010-е: тогда точно так же искусственно раздувался либеральный фланг. Скандалы, расследования, громкие фамилии — казалось, что это мощная сила. Но цифры опросов оставались упрямыми: потолок — около 9%. Шума много, реальной опоры — минимум.
Система, по сути, регулярно производит «крайних» — и справа, и слева. А затем с тем же успехом демонстрирует, насколько они непопулярны. Удобная конструкция: есть кого показывать, есть с кем контрастировать.
Если же отбросить этот декоративный слой, картина получается куда спокойнее. В сухом остатке — общество без любви к крайностям. Без желания бросаться в идеологические крайние точки. Центристское, прагматичное, с явным уклоном в социальную повестку.
Ему не нужны ни радикальные монархисты, ни романтики дореволюционной политики, ни фанаты революций. Все эти образы — больше про историю или медийные роли, чем про реальный запрос.А запрос, по сути, предельно простой — и именно поэтому неудобный.
- Первое — безопасность. Не абстрактная, а бытовая: стабильность, понятные правила игры, предсказуемость завтрашнего дня.
- Второе — возможность быть услышанным. Пусть даже без громких лозунгов, но с ощущением, что мнение человека имеет вес.
- Третье — социальная справедливость. Без идеологических декораций, но с конкретным наполнением: медицина, жильё, цены, баланс доходов.
И вот здесь возникает главный вызов. Если этот умеренный, «человеческий» запрос продолжат подменять — то пафосным патриотизмом, то жёсткой консервативной моралью, то бесконечной мобилизационной риторикой — дистанция между реальной жизнью и её телевизионной версией будет только расти. А это уже история не про рейтинги и проценты. Это вопрос устойчивости всей системы.
Показателен и взгляд на прошлое. Когда людей спрашивают, в каком времени они хотели бы жить, большинство выбирает настоящее — и это важный сигнал.
Но второе место уверенно занимает эпоха позднего СССР — период без крайностей, без шоков, с ощущением стабильности и социальной защищённости.
Остальные исторические эпохи набирают символические проценты.
И здесь вырисовывается тот самый негласный идеал: соединить сегодняшнее изобилие с вчерашней социальной гарантированностью.
Формула проста и понятна без лишних слов: чтобы полки магазинов были полными, как сейчас, а уверенность в завтрашнем дне — как тогда. Именно в этой точке сегодня сходятся ожидания. Не в прошлом и не в утопическом будущем, а в попытке склеить два опыта в один — более комфортный и менее тревожный.
