Российский рынок труда переживает период турбулентности: офисных сотрудников все чаще сокращают, отправляют в неоплачиваемые отпуска или вынуждают увольняться «по собственному», а заводы не могут найти рабочие кадры даже на зарплаты 200–300 тысяч рублей. Компании режут расходы, нейросети начинают заменять специалистов, а дефицит кадров соседствует с риском скрытой безработицы. О противоречивых тенденциях, сложившихся на рынке труда к концу весны 2026 года, в ходе онлайн-конференции в «365NEWS» рассказали эксперты: член Совета Конфедерации труда России Павел Кудюкин и кандидат экономических наук, доцент РЭУ им. Г.В.Плеханова Людмила Иванова-Швец.
Фото: Геннадий Черкасов
«Забудь все, чему тебя учили»
— Специалисты отмечают, что на российском рынке труда начался период массовых увольнений — особенно это касается офисных работников. Чем объясняется эта тенденция?
Иванова-Швец: — Тут нужно немного оглянуться назад. С 2022 года у нас резко росли зарплаты и усиливался дефицит кадров. В среднем по рынку зарплаты выросли примерно на 15%, а в отдельных случаях на 50–100%. Для компаний это стало серьезной нагрузкой, поэтому рынок отреагировал оптимизацией.
Сейчас работодатели гораздо жестче оценивают эффективность сотрудников и пересматривают штатную структуру. Компании стараются сократить расходы и избавиться от позиций, без которых, как им кажется, можно обойтись.
Кроме того, еще в 2000–2010-е годы во многих компаниях офисный штат был раздут. Теперь часть работников сокращают, а нагрузку перераспределяют между оставшимися сотрудниками. При этом зарплаты у тех, кто остался, далеко не всегда растут.
Кудюкин: — Есть оценки, что российская экономика начинает входить в рецессию. Масштабные вливания прошлых лет в оборонный сектор действительно ускорили рост экономики, но это сработало как стимулятор: сначала подъем, потом спад. Сейчас это уже начинает отражаться на рынке труда.
Во время кризисов компании обычно начинают «сбрасывать жирок», в первую очередь сокращают офисных сотрудников — маркетологов, консультантов и других специалистов подобного профиля. Похожая ситуация была в 2008–2009 годах.
При этом дефицит кадров в рабочих и инженерных профессиях никуда не исчезает. После деиндустриализации 1990-х стране до сих пор не хватает квалифицированных рабочих, инженеров и технических специалистов. По многим инженерным специальностям в вузах сохраняется недобор, а профильную математику и физику сдает все меньше школьников. Без этих предметов подготовить инженеров невозможно.
— Получается, что экономике не хватает миллионов работников, зарплаты растут, а офисных сотрудников все равно массово сокращают. Почему рынок труда фактически раскололся на «дефицитные» и «лишние» профессии?
Иванова-Швец: — С 2019-го по 2025-й число сдающих профильную математику выросло незначительно — с 300 до 337 тысяч человек, а физику, наоборот, стали сдавать реже: число выпускников сократилось со 118 до 111 тысяч. При этом бюджетных мест на инженерно-технических специальностях около 240 тысяч, но даже при этом сохраняется недобор.
Проблема не только в количестве выпускников, но и в том, что многие инженеры уходят в офисные профессии. Инженера можно переучить в маркетолога, а вот маркетолога в инженера практически нет.
Причина проста: в офисе выше зарплаты и больше карьерных перспектив. На заводах инженерных позиций немного, а зарплаты долгое время оставались низкими. У меня учился молодой человек, который после авиационного института работал техническим инженером в аэропорту, но в итоге ушел в маркетинг — там стартовая зарплата оказалась в три раза выше.
Поэтому проблема не только в дефиците кадров, а в разрыве между подготовкой специалистов и условиями работы, которую им предлагают.
Кудюкин: — У незабвенного Аркадия Райкина был сюжет: человек приходит после вуза на завод, а ему говорят: «Забудь все, чему тебя учили, и начинай учиться заново на практике». В этом есть большая доля правды.
Практически на любом производстве приходится доучиваться уже в процессе работы, потому что каждое предприятие имеет свою специфику.
Интересно и другое: люди с инженерным или естественно-научным образованием гораздо легче переходят в офисные профессии. Я знаю инженеров, ставших успешными социологами, математиков, ставших историками. А вот обратный переход происходит крайне редко — для этого обычно нужно получать новое образование.
Если человек изначально пошел на гуманитарную специальность, скорее всего, математика и физика давались ему тяжело. Есть даже грустная шутка: родители говорят, что ребенок «типичный гуманитарий», когда он с трудом осваивает таблицу умножения.
— Кто первым попадает под сокращение? Какие специальности сегодня в зоне максимального риска?
Иванова-Швец: — Прежде всего, это офисные сотрудники, чья численность определялась скорее общей потребностью, чем реальной необходимостью для компании. Это маркетологи, менеджеры по закупкам и продажам, специалисты по работе с корпоративными клиентами, консультанты, сотрудники консалтинговой сферы.
Под ударом также административный персонал: офис-менеджеры, секретари, помощники.
При этом действительно сильных специалистов компании будут стараться удерживать. Грамотные маркетологи, например, по-прежнему востребованы.
Специалисты еще лет десять назад предсказывали, что рынок труда будет сегментироваться. Есть так называемое «ядро» — сотрудники, без которых компания не может эффективно существовать, и есть «периферия» — те, кого легко заменить. Если потребность в них снижается, их выводят за штат. Когда экономика восстановится и снова начнется рост, компании смогут быстро вернуть таких сотрудников обратно.
Кудюкин: — Хочу добавить, что даже в IT-сфере ситуация неоднородна. С одной стороны, это ключевое направление экономики будущего, с другой — уже сейчас все чаще не берут на работу джуниоров (сотрудники, только начинающие свой путь в IT-индустрии. — «365NEWS») или сокращают их.
Многие рутинные задачи передаются нейросетям. Да, они часто ошибаются, но, видимо, компаниям все равно дешевле исправлять эти ошибки, чем содержать сотрудников.
И здесь возникает другая проблема: если не нанимать джуниоров, то откуда потом появятся квалифицированные специалисты?
Похожая ситуация и в инженерной сфере. Самый большой кадровый провал сейчас — это специалисты среднего возраста, примерно 30–40 лет. Молодежь приходит, специалисты старшего поколения еще работают, а «середины» фактически нет.
У меня, например, двоюродный брат работает на известном предприятии космической отрасли. Ему 72 года, он уже сам хочет уйти, но его не отпускают — заменить некем. А это предприятие с очень серьезной спецификой и огромной ответственностью.
И пока совершенно непонятно, как преодолеть этот перекос, когда людей, готовых идти в действительно востребованные инженерные профессии, просто недостаточно. Искусственный интеллект здесь пока заменить человека не может — по крайней мере, на нынешнем этапе.
«Люди не готовы массово переезжать ради работы»
— Многие компании не увольняют напрямую, а отправляют сотрудников в неоплачиваемые отпуска, урезают бонусы и сокращают нагрузку. Насколько масштабной стала скрытая безработица?
Иванова-Швец: — Она действительно растет, хотя точных цифр и официальной статистики пока нет. Людей переводят на неполную занятость, отправляют в отпуска без содержания, но далеко не все готовы резко менять профессию или переезжать ради работы.
Часто звучат советы идти в рабочие специальности — токарями, фрезеровщиками, слесарями. Освоить такую профессию можно сравнительно быстро, но вопрос в том, готов ли человек после десяти лет офисной работы полностью менять образ жизни и характер труда.
Кроме того, в одних регионах переизбыток специалистов, в других дефицит, но территориальная мобильность у нас низкая. Люди не готовы массово переезжать, поэтому проблема только усиливается.
Кудюкин: — Термин «скрытая безработица» скорее публицистический, но сама проблема реальна. Люди формально остаются занятыми, хотя фактически работают неполный день или сидят в отпусках без содержания.
Это давняя особенность российского рынка труда: во время кризисов у нас чаще не увольняют сотрудников, а снижают им доходы — урезают премии, переводят на неполную занятость. Во многих компаниях оклад составляет лишь часть зарплаты, остальное — бонусы и надбавки, которыми легко манипулировать.
При этом люди часто не уходят сами, потому что надеются, что ситуация временная и работа восстановится. Еще одна проблема — низкая мобильность рабочей силы. В стране по-прежнему слабо развит рынок доступного арендного жилья, из-за чего люди не готовы переезжать туда, где есть работа.
— Насколько законны увольнения «по собственному» под давлением? Работников все чаще вынуждают писать заявления без компенсаций. Какие права есть у сотрудника в такой ситуации?
Иванова-Швец: — До недавнего времени ситуация была достаточно жесткой: если человек написал заявление по собственному желанию, то доказать давление было практически невозможно. Если нет доказательств, суды, как правило, не восстанавливали сотрудника на работе.
Но позже появился важный прецедент: женщина смогла через Верховный суд доказать, что заявление было написано под давлением, и восстановилась на работе.
Работодатели действительно часто предлагают сотрудникам увольняться «по собственному». Иногда человек соглашается спокойно, понимает, что все равно собирается уходить, уже ищет работу. Но если увольнение неожиданное — ипотека, дети, аренда жилья, — тогда ситуация совсем другая.
В таких случаях нужно договариваться. Для этого существует увольнение по соглашению сторон. Закон не устанавливает конкретный размер компенсации — все зависит от договоренностей. Где-то это два оклада, где-то три, а где-то гораздо больше.
Могу привести реальный пример с моей знакомой: девушку попросили уволиться по собственному желанию. Она сначала согласилась, потому что отношения с работодателем были хорошими. Но дома подумала: впереди декабрь, январь, новогодние праздники, работу быстро не найти. На следующий день она пришла и отозвала заявление. Сначала ей начали угрожать, но в итоге выплатили компенсацию, три средних месячных заработка, и расстались по соглашению.
Поэтому главное — отстаивать свои права. Если совсем тяжело, специалисты даже рекомендуют прямо указывать в заявлении: «Прошу уволить по собственному желанию в связи с невозможностью продолжать работу в создавшихся условиях и под давлением работодателя». Это хотя бы фиксирует ситуацию.
Кудюкин: — Если увольнение происходит по инициативе работодателя — например, при сокращении штата, а не за дисциплинарные нарушения, — закон предусматривает серьезные обязательства: сотрудника нужно заранее предупредить, выплатить компенсации. Для работодателя это ощутимая нагрузка, особенно в сложной экономической ситуации. Поэтому многие стараются склонить сотрудника к увольнению «по собственному».
Проблема еще и в том, что люди часто плохо знают свои права и боятся их отстаивать. Работнику говорят: «Ну войди в положение». И человек соглашается. Как профсоюзный деятель, я всегда говорю: нужно уметь говорить «нет». Не стоит собственноручно подписывать себе увольнение, если вы не хотите уходить.
Да, работодатели могут давить, угрожать дисциплинарными взысканиями, создавать невыносимые условия работы. Люди этого боятся, потому что понимают: формально все можно оформить так, что через неделю у сотрудника внезапно появятся выговоры и замечания, которых раньше не было.
Но судебная практика постепенно меняется. Например, в 2020–2021 годах уволенные сотрудники, члены профсоюза, выиграли ряд дел, доказав, что увольнения «по собственному желанию» или даже «по соглашению сторон» были вынужденными. Тут, конечно, главный вопрос всегда доказательная база. Доказать давление трудно, но возможно.
«Идет постоянное переманивание кадров»
— Рост зарплат — это улучшение жизни или инфляционная ловушка? Зарплаты в ряде отраслей выросли на 15%, но одновременно ускоряется инфляция. Сумеют ли реальные зарплаты сохранить этот рост к концу 2026 года?
Иванова-Швец: — За последние годы реальные зарплаты действительно выросли, и это положительный момент. Рост на уровне 14,5–15% — беспрецедентный для российского рынка труда. Но нужно понимать, что это усредненные показатели.
Внутри компаний разрыв очень большой. Если на рынке невозможно найти, например, фрезеровщика или газосварщика, зарплата такого специалиста может доходить до 300 тысяч рублей. Компания вынуждена поднимать оплату именно дефицитным кадрам, но это не означает автоматического роста зарплат для всех остальных сотрудников. Поэтому средняя статистика показывает рост, но распределен он крайне неравномерно.
— Тогда почему люди, теряя офисную работу, не идут переучиваться на тех же сварщиков, если там зарплаты заметно выше?
Иванова-Швец: — Для многих это вопрос статуса и образа жизни. Такие профессии считаются менее престижными, даже если они хорошо оплачиваются.
Кроме того, человек, который десять лет работал в офисе, далеко не всегда готов перейти к тяжелому физическому труду по 8–10 часов в день.
Я недавно была на одном эфире рядом с директором завода, который рассказывал о дефиците газоэлектросварщиков и зарплатах свыше 200 тысяч рублей. После эфира ему начали массово писать: «Возьмите меня на работу». Но, как он потом говорил, из нескольких десятков откликов реально подходящих кандидатов оказалось буквально два-три. То есть проблема не только в уровне зарплаты — людей еще нужно отбирать, обучать, удерживать.
Кудюкин: — Сейчас действительно очень выросла дифференциация зарплат — и внутри компаний, и между отраслями.
Причем проблемы затрагивают не только офисных работников. Например, тяжелая ситуация складывается в металлургии и угольной промышленности. Из-за падения экспорта в этих отраслях уже обсуждают массовые сокращения.
При этом по отдельным дефицитным специальностям зарплаты действительно очень высокие. Но, например, хороший газосварщик — это сложная и вредная профессия, на которую нужно долго учиться.
Идет постоянное переманивание кадров: одно предприятие повышает зарплату, чтобы забрать специалиста у другого предприятия.
Но остается и вопрос престижности. Для многих людей физически более легкая офисная работа все равно привлекательнее, даже если оплачивается хуже. Причем эта проблема появилась не вчера. Еще в советские годы многие выпускники инженерных и педагогических вузов не хотели идти работать по специальности. Кто-то уходил в другие сферы, кто-то после практики понимал, что работать в школе или на производстве не готов.
Сейчас ситуация повторяется. И вопрос в том, насколько люди вообще готовы радикально менять профессию и образ жизни. А это всегда психологически очень тяжело.
