— А Вы не купите мне три печёных пирожка, две бутылки с газированной водой и одну шоколадку? — попросила меня немного растерянная Юля, с которой мы познакомились по пути из д. Суйсарь в Петрозаводск.
Девушка голосовала на трассе.
А мы, зачарованные осенними пейзажами за окном, остановились у воды, чтобы сделать пару красивых кадров на память.
Пока я шуршала листьями у берега, она успела подойти к моему другу и попросила подбросить её до города. Предварительно спросив, как его зовут, сколько ему лет и зачем он с женой приехал в эту глушь.
Друг не смог отказать, но если бы я была на его месте, то немного призадумалась бы.
С виду — обычная девушка. Невысокого роста, худенькая, без косметики, в опрятной одежде — джинсы, тонкая курточка и спортивная шапка. Я бы ей дала лет 30. Оказалось, 42.
Внешне — вполне здоровый и адекватный человек. И, наверно, это ощущение можно было бы сохранить до конца поездки, если бы она не начала рассказывать про свою судьбу.
Сначала она сидела тихонечко и просто прислушивалась к нашему с другом разговору, а потом внезапно прервала нас, резко поддавшись вперёд и вцепившись в кресло, которое так и «не отпустила» до конечной точки маршрута, и попросила выслушать её историю.
Нас даже не пришлось уговаривать, настолько быстро и бойко она затараторила.
Речь немного сбивчивая, но грамотная. Не метафоричная, но логично выстроенная.
О прошлом она рассказывала чётко, подробно, очень эмоционально. Сыпала именами, фамилиями, цифрами. Упомянула все адреса, на которых когда-то проживала. Всех врачей, на приёме которых однажды побывала.
Все же наши вопросы про настоящее либо игнорировала, либо не понимала. Будто натыкалась на какой-то невидимый барьер.
Переглянувшись с другом, поняли всё без слов.
К нам в машину села потенциальная подопечная психоневрологического интерната.
Но живёт Юля с родителями.
В своё время их уговаривали сдать дочь в специализированное учреждение, но они наотрез отказались, полностью взяв заботу о ней на себя.
Мама — медсестра, у отца — маленькая торговая лавка при больнице, а бабушка — заслуженный учитель химии.
И вроде бы всё хорошо, но что-то не так.
А когда она начала рассказывать про ужасы, которые творятся в отделении одной из карельских больниц, не знали, что и подумать.
Её детальный рассказ про сексуализированное насилие мог бы вполне стать сюжетом для какого-нибудь скандинавского триллера по типу «Мост» или второго сезона «Дублинских убийств».
Но понимая её «профиль», ей никто не поверит.
Как когда-то не поверили вполне адекватным пациенткам одного озабоченного хирурга, тупо замяв дело.
На наш вопрос, заявляла ли она об этом в полицию или рассказывала родителям, она отрицательно покачала головой.
— Зачем? Ничего такого страшного не происходило. Меня никто не обижал. Все же испытывают сексуальное влечение.
Я вжалась в кресло.
Последняя фраза повисла в салоне машины, как запах бензина на закрытой заправке.
Я оглянулась на Юлю. Лицо гладкое, спокойное, даже какое-то умиротворенное. Блаженное.
Как будто это не она только что вывалила на нас с другом то, что нормальный человек не вываливает на чужаков за первые 20 минут знакомства.
И вот именно это меня и разрывало.
Если бы она рыдала, заикалась, металась, мне, наверное, легче было бы ей поверить.
Мы доверяем эмоциям, которые соответствуют нашему представлению о том, как человек должен реагировать.
А Юля реагировала так, как реагируют люди, для которых насилие давно встроено в картину мира.
Друг мой молчал. Я буквально слышала, как он прокручивает в голове всё услышанное и пытается понять, можно ли вообще как-то это отрефлексировать.
Если жертва не видит себя жертвой, не называет то, что с ней сделали, преступлением, то с чьей стороны вообще фиксировать нарушение?
Я вспомнила, как на одном семинаре по работе с травмой известный психолог отметил, что самое страшное — это не когда жертва не может рассказать, а когда она рассказывает, но не считает, что ей есть, что рассказывать.
Юля была именно таким случаем.
С одной стороны, она явно с диагнозом. Я не психиатр, но «симптомы» на лицо.
Сбивчивый речевой поток, зацикленность на прошлом, неспособность удерживать настоящее, фиксация на деталях в ущерб общей картине, «барьер» при вопросах о текущем, — всё это укладывается в довольно определённую картину.
И человеку с такой картиной свойственны конфабуляции. То есть не ложь, а ложные воспоминания, в которые он искренне верит.
Мозг достраивает то, чего не может удержать в нормальной логике.
С другой стороны, статистика.
Пацииенты психоневрологических учреждений и психиатрических отделений — одна из самых уязвимых групп в отношении сексуализированного насилия.
Им не верят, что и является главным инструментом агрессора.
Согласитесь, насильник в системе, где есть люди, которым не поверят, чувствует себя безнаказанным.
Пациент психушки, человек с ментальным нарушением, человек с инвалидностью — идеальная жертва!
Уровень детализации в рассказе Юли был бытовой. Так могут описывать события люди, которые помнят, а не конструируют.
Но можно ли доверять деталям из уст человека, который не может ответить, какой сегодня год?
И вот это для меня и стало моральной ловушкой.
Потому что если я скажу «ей нельзя верить», я участвую в том самом механизме, который и позволяет насилию в госучреждениях существовать десятилетиями.
А если я скажу «ей можно верить», я рискую стать проводником ложного обвинения, которое разрушит жизни людей, возможно, невиновных.
Но я с самого начала её повествования внутренне выбрала сторону. Я хотела ей верить, потому что её рассказ идеально лёг на мою собственную систему координат.
Мы доехали до Петрозаводска. Юля попросила купить ей немного еды, после мы крепко обнялись и попрощались. Наверно, навсегда.
Но меня до сих пор мучает вопрос, на который у меня нет ответа.
Что делать, когда человек рассказывает тебе о насилии, и ты не можешь ни подтвердить, ни опровергнуть, а молчание равно соучастию?
Я не пошла в полицию. Никуда не сообщила. Не нашла её родителей.
Просто ушла в свою жизнь и написала этот текст.
И, может быть, в этом тоже есть какое-то насилие. Над собой. Тихое. То, от которого вжимаешься в кресло.
А фотокадры к посту лишь в очередной раз доказывают, как за внешним спокойствием может скрываться много тревоги и страхов.
