Мировой рынок нефти продолжает штормить. Заявление о перемирии между США и Ираном обвалило фьючерсные котировки, но парадоксальным образом не снизило цены на физическое сырьё. Пока биржевые спекулянты реагируют на новости, реальные поставки продолжают дорожать, создавая ситуацию «ценовых качелей» с прямым влиянием на нефтегазовые доходы России. Как происходящее на рынке черного золота отразится на экономике нашей страны, помогут ли ожидаемые сверхдоходы от продажи углеводородов бюджету, и какие ещё возможны сценарии — в материале «365NEWS».
© Florian Gaertner/ www.imago-images.de/Global Look Press
тестовый баннер под заглавное изображение
На минувшей неделе США и Иран согласовали двухнедельное перемирие — и фьючерсы отреагировали мгновенно: 8 апреля котировки Brent и WTI рухнули на 13% и 16% соответственно, опустившись ниже $100 за баррель. Произошло это потому, что трейдеры поспешили заложить в цены возможное возобновление судоходства через Ормузский пролив.
Тегеран тут же объявил о «победе»: в Совбезе Ирана заявили, что Вашингтон якобы принял их условия, включающие гарантии ненападения, сохранение контроля над проливом, признание права на обогащение урана, полную отмену санкций, отзыв резолюций ООН и МАГАТЭ, выплату компенсаций и вывод войск из региона — вплоть до прекращения противостояния с «Хезболлой». На фоне этих сообщений цены на «черное золото» и начали опускаться.
Но вот парадокс: пока фьючерсы устремились вниз, физический рынок углеводородного сырья показал обратную динамику. Цены на реально поставляемую в Европу и Африку нефть обновили рекорды. Стоимость североморской марки Forties 9 апреля достигла исторического максимума — $146,43 за баррель, согласно данным LSEG. Трейдеры, судя по всему, не верят в быстрое восстановление логистики и закладывают в премии риск длительных сбоев. В итоге складывается противоречивая картина: рынок фьючерсов живёт ожиданиями, а реальный сектор — дефицитом. Пока азиатские и европейские НПЗ готовы платить премию за нефть не с Ближнего Востока, опасаясь длительных перебоев с поставками, перемирие остаётся лишь новостным фоном, а не фактором стабилизации рынка.
Как это всё отразится на экономике России, «365NEWS» рассказал действительный госсоветник РФ, доцент кафедры политического анализа и социально-психологических процессов РЭУ им. Г.В. Плеханова Павел Севостьянов.
— Что сейчас происходит на мировом рынке нефти? Почему цены в одном месте растут, а в другом — падают? Есть ли какое-то понимание у рынков, или пока всем нужно готовиться жить в условных «ценовых качелях»?
— Мировой рынок нефти сейчас находится в состоянии повышенной волатильности. За последние недели нефть марки Brent двигалась в диапазоне примерно $85–105 за баррель, с колебаниями до 10–15% в течение месяца. Причина — наложение геополитических и экономических факторов. С одной стороны, ситуация на Ближнем Востоке формирует «премию за риск»: по оценкам Международного энергетического агентства (МЭА), даже выпадение 1–1,5 млн баррелей в сутки при глобальном спросе около 102 млн б/с способно резко сдвинуть баланс. С другой — рынок ждёт возможного роста добычи вне ОПЕК+ и снижения напряжённости.
Похожая ситуация уже наблюдалась после Арабской весны, когда нефть держалась на уровне $90–120, но колебалась на 20–25% в год. Поэтому в ближайшие месяцы рынок, скорее всего, останется в режиме «ценовых качелей».
— Эксперты, в том числе и зарубежные, утверждают, что высокие цены на нефть могут принести российскому бюджету сверхдоходы. На какие реальные суммы может рассчитывать страна?
— При ценах в диапазоне $90–110 за баррель российский бюджет действительно получает ощутимую прибавку. Дополнительные нефтегазовые доходы могут составлять порядка 200–400 млрд рублей в месяц и до 1,5–2 трлн рублей в год при сохранении такой конъюнктуры.
Исторически подобные периоды уже давали мощный эффект. В 2000–2008 годах рост цен с $25 до $140 за баррель позволил сформировать резервы на уровне около $600 млрд, что стало ключевым фактором устойчивости в период глобального экономического кризиса 2008 года.
— Отразятся ли эти деньги на жизни обычных граждан — пенсиях, соцвыплатах, инфраструктуре? Или они пойдут скорее на покрытие дефицита бюджета?
— Дополнительные нефтяные доходы в первую очередь используются для балансировки бюджета. При общем объёме расходов порядка 35-40 трлн рублей и возможном дефиците — это значимый, но не избыточный ресурс.
Полностью закрыть дефицит только за счёт нефти сложно, однако она позволяет существенно его сократить. Для граждан эффект проявляется косвенно: через стабильность выплат, сохранение инфраструктурных программ и отсутствие резких сокращений. Как и в 2000-е годы, когда реальные доходы росли на 8–10% в год, влияние дорогой нефти выражается через экономику в целом, а не через прямое перераспределение.
— Даже если нефть дорогая, есть ли факторы, которые мешают России получить эти доходы от её продаж в полном объёме? Санкции, логистика, повреждение портовой инфраструктуры, скидки для покупателей — что сейчас «съедает» потенциальную прибыль?
— Даже при высоких ценах часть доходов «съедается» издержками. Среди ключевых факторов:
• фрахт танкеров;
• дисконт к эталонным сортам;
• удлинение логистики увеличивает стоимость доставки на 30–50%;
• сохраняются инфраструктурные ограничения.
Но при всем этом отрасль адаптировалась: экспортные потоки переориентированы, а новые логистические цепочки выстроены.
— Экономисты всё чаще говорят о возможной рецессии в России в 2026 году. Насколько сильно состояние нефтяного рынка влияет на этот риск? Может ли вероятное падение цен на нефть после завершения ближневосточного конфликта стать «спусковым крючком» для замедления экономики? Или природа рецессии будет совсем другой?
— Состояние нефтяного рынка традиционно оказывает заметное влияние на российскую экономику, но его роль не стоит абсолютизировать. Да, при снижении цен на нефть, например, на $15–20 за баррель, бюджет может недополучить до 1–1,5 трлн рублей в год, что отражается на темпах роста. В этом смысле динамика нефтяных цен действительно способна выступать одним из факторов замедления. Однако говорить о нефти, как о единственном «спусковом крючке», было бы некорректно. Экономическая динамика формируется под влиянием целого набора параметров — от инвестиционной активности до денежно-кредитной политики.
Исторический опыт показывает, что даже заметные колебания нефтяных цен не всегда приводят к резким негативным сценариям. Например, после кризиса 2008 года цены на нефть снижались более чем вдвое — со $140 до $40 за баррель, однако уже в течение 1–2 лет началось восстановление, а экономика адаптировалась к новым условиям. Поэтому корректнее говорить о том, что нефтяной фактор — это один из элементов общей экономической картины. Он может усиливать текущие тенденции, но устойчивость системы во многом определяется способностью экономики адаптироваться к меняющейся внешней среде.
— Если отвлечься от краткосрочных колебаний, то что, на ваш взгляд, важнее для России сегодня — максимизировать доходы от нефти прямо сейчас или использовать этот ресурс для структурных изменений в экономике? Какой сценарий вы считаете наиболее реалистичным?
— В краткосрочной перспективе для России важно максимизировать доходы — это вопрос устойчивости бюджета и экономики. Но стратегически ключевое значение имеет использование этих ресурсов для структурных изменений. История даёт чёткий ориентир: после нефтяного шока 1973 года рост цен на нефть в четыре раза привёл к разным результатам: страны, направившие доходы на текущее потребление, столкнулись с кризисами 1980-х, тогда как инвестировавшие в развитие получили долгосрочный рост.
Наиболее реалистичный сценарий для России — комбинированный: часть нефтяных доходов идёт на поддержку текущей устойчивости, а часть — на инфраструктуру, технологии и диверсификацию экономики. Такой подход позволяет не только пройти период волатильности, но и использовать его как окно возможностей. История мировой экономики убедительно показывает: высокая цена на нефть — это не столько бонус, сколько шанс. И выигрывает в итоге не тот, кто больше заработал, а тот, кто точнее распорядился этим ресурсом. Долгосрочный тренд в настоящее время — инвестиции в низкоуглеродные технологии: из глобальных инвестиций в энергетику в $3 трлн в 2025 году, более $2 трлн пришлось на низкоуглеродные технологии. Эти цифры говорят сами за себя.
